Управдом плющ подозревал семена семеновича в тайном посещении


Темербей спал на кошме, когда прибежал сынишка и, дергая отца за рукав кафтана, прокричал плаксиво: Темербею спать не хотелось, но все-таки он дабы сын не подумал: Сынишка же плаксиво продолжал рассказывать, что спутал лошадь, пустил в степь, а она порвала путы и убежала.

И он тряс плетенными из конского волоса путами.

Темербей полежал, сколько ему понадобилось, затем встал, пощупал жесткие путы и, повесив их на перегородку, сказал: Штанов нету, брюхо, как арбуз, голое, — тьфу!. Лошадь, знал Темербей, бродила недалеко, и он решил отправиться пешком, лошадь смирная, и ее можно изловить без аркана. Он подтянул пояс, хозяйственно оглянулся, взял недоуздок и пошел в степь.

У прикольев, полузакрыв управдом плющ подозревал семена семеновича в тайном посещении веками влажные глаза, дремали тонконогие жеребята. Пахло кизяком и овцами. За прикольями — степь: День только что начинался, а жара такая же, как и вчера к вечеру, — и словно не было короткой ночи. Темербей ходил долго, думал, откуда бы достать чаю, выбирал в уме, какого барана отвезти к казакам для мены — может, у них найдется чай.

А черные зрачки в узких разрезах глаз шарили по 23 степи — нет ли лошади. Одно время он почувствовал под пяткою в сапоге песок, он отставил кривую ногу, наклонил голову, взглянул.

Как раз над пяткой у сухожилия ичиг лопнул. Он сорвал пучок высохшей травы и заткнул прореху. Срывая траву, он вспомнил, что в степи засуха и что с самой весны а вот скоро и конец лета не было дождя.

Ему стало тоскливо, и, чтобы скорее вернуться домой, он пошел быстрее. Он исходил верст восемь, когда встреченный киргиз сказал: Лошадь твою Кизмет поймал и к тебе отогнал домой. С Кизметом Темербей давно был в ссоре, и известие такое ему не понравилось. Сам бы нашел, — сказал Темербей, отходя от киргиза.

Знакомец хотел предложить довезти Темербея до аула, но, видя его недовольное лицо и вздернутые кверху два клочка волос на подбородке, попрощался.

СОВЕТСКИЙ РАССКАЗ

И слегка тронул лошадь толстой нагайкой. Лошадь весело махнула хвостом и бойко пошла иноходью. Темербей же досадовал и на Кизмета и на знакомца, не предложившего довезти. Он, не зная зачем, пошел дальше в степь. Так он прошел с полверсты и успокоился, а как только успокоился, то почувствовал усталость. Он поднялся на холм и лег в густые кусты карагача.

От них ложилась, правда, жидкая тень и пахло смолистостью. Он заложил за щеку носового табаку, попередвигал по деснам мягкий ком и скоро почувствовал приятный туман в голове. Потом он снял бешмет, свернул его клубочком и остался в грязной ситцевой рубахе и в штанах из овчины шерстью наружу.

Он рукой выровнял песок, положил голову на бешмет и, проговорив: Проснулся он от конского топота и еще какого-то странного, не знакомого ему звука, словно били чайником о чайник.

Темербей взглянул вниз, в лощинку. К холму, на вершине которого в кустах карагача лежал Управдом плющ подозревал семена семеновича в тайном посещении, подъезжали одиннадцать человек. Правда, это спросонья показалось Темербею, что они подъезжали, — двое из одиннадцати шли пешком, а один был даже без шапки. В сопровождавших этих двух пеших людей Темербей узнал нескольких знакомых из по- 24 селков казаков. Он хотел выйти из кустов и поздороваться, но странный звук повторился.

Качавшийся в седле казак бил шашкой по стволу ружья и подпевал: Волга-матушка широка, Широка и глубока. Лицо казака — круглое, с маленькими, цвета сыромятной кожи, усиками, весело улыбалось.

Ему, должно быть, доставляло удовольствие и собственное пение и звук, производимый им ударом шашки о ружье. Разглядывая его, Темербей заметил, что все казаки с ружьями, а двое пеших без ружей, и Темербей подумал, что лучше ему не вылезать. Люди и лошади спустились в лощинку, и казак с бородой, блестящей и чистой, как хвост у двухлетка-жеребенка, с нашитыми на управдом плющ подозревал семена семеновича в тайном посещении белыми ленточками, сказал что-то по-русски, после чего все казаки спешились.

Лошадей увели в степь и спутали. Темербей подумал, что, вероятно, хотят варить чай, и ему опять захотелось выйти из кустов, но он подумал: Он очень уважал себя — ему стало стыдно, и он остался.

Казак помоложе принес две лопаты с короткими, плосковатыми рукоятками, он стукнул их одна о другую, сбивая присохшую на концы лопат глину, после чего передал их пешим людям. Один из пеших — высокого роста человек, без шапки, в черных штанах, спущенных на сапоги, стоял, широко расставив ноги и насупив бритое с острым носом лицо.

Концы штанов были очень широки, и сапоги почти тонули в этих больших кусках сукна. На нем была коротенькая тужурка с блестящими пуговицами, как у чиновника, и на тужурке лежал выпущенный ворот рубахи. Рубаха была из белого холста, а длинный ворот падал на спину, закрывая лопатки, и ворот этот был синий с белыми каемками.

Лицо у этого человека загорело тем особенным коричневым зага-I ром, который приобретают люди, впервые приехавшие в Турке- стан. Солнце, должно быть, сильно палило ему голову, и оттого он часто поводил выгоревшими, почти белыми бровями и с силой сжимал веки. Второй был ниже своего товарища, с рыхлым сероватым лицом.

Он был курнос, и его толстые губы постоянно, словно нехотя, улыбались. Одет он был так же, как и казаки: Маленький пеший человек подошел и ковырнул лопатой землю там, где топнул казак. Казак отодвинулся и еще топнул, пеший человек опять ковырнул лопатой. Второй пеший, отвернувшись от товарища, держал лопату под мышкой и, почти не моргая, глядел в степь, и непонятно было Темербею, скука или что иное было на его лице.

Полезно знать:
Прекращения уголовного дела и уголовного преследования на предварительном следствии

Остальные казаки лежали и курили, горячо о чем-то рассуждая. По обрывкам киргизской речи, вставляемой время от времени в разговор, Темербей понял, что они говорят о покосе и о том, что старики неправильно роздали делянки покосов. Один казак, заметив пристальный взгляд в степь человека без шапки, поднял кулак и погрозил.

Человек без шапки отвернулся и стал глядеть на своего товарища. Маленький человек уже отмерил четырехугольник, и всковыренная черная земля походила на крышку широкого и длинного ящика, брошенного среди зеленой кошмы трав лощинки. Потом двое пеших взяли лопаты и стали рыть землю.

Ответ: Синагога

Казаки лежали там же и спорили о покосах. Казак с белыми тряпочками на плечах сидел в трех шагах от работавших; в руках у него была винтовка, а шапку он положил на колени. Его кирпичное с редкими усами лицо выражало скрытое удовольствие, словно он в первый раз присутствовал в гостях у какого-то большого чиновника, а с другой стороны — ему, должно быть, очень хотелось домой; надоела эта степь, горячее солнце, и хотелось тени.

Он несколько раз взглядывал на кусты карагача, где лежал Темербей, но они были далеко, — шагов двадцать, двадцать пять, и ему не хотелось или нельзя было идти. И он сидел по-киргизски, поджав ноги. Двое же продолжали, низко пригибаясь к земле, рыть. Влажная черная земля с блестящими нитями корней травы отлетала и жирно шлепалась. Уже появился бугорок, а Темербей все никак не мог понять, для чего роется эта яма.

Низенький человек уронил лопату, и высокий, быстро наклонившись, подал ее. На курносом лице низенького промельк-пуло неудовольствие, что уронил лопату, и радость от услуги.

Управдом Плюш подозревал Семена Семеновича в тайном посещении этого (см)?

Высокий далеко отбрасывал землю и, видимо, работал неохот-по, так что казак указал ему лениво рукой, — поближе, мол, клади! И Темербей сразу узнал хорошего хозяина — действительно, зачем отбрасывать далеко, если землю понадобится засыпать, только лишняя работа. Высокий же не послушался и продолжал, словно со злостью, далеко откидывать землю. Темербею такое непослуша- 26 нив не понравилось. Казак ничего больше не сказал, и Темербей подумал: Низенький же работал. Он не спеша брал полные лопаты земли и складывал их аккуратно, иногда сверху пришлепывая, и, когда стукала лопата о землю, он улыбался толстыми губами.

Скоро он вспотел и, расстегнув ворот рубахи, закатал рукава. Высокий человек скинул короткую тужурку и отбросил ее в сторону. Молодой круглолицый казак, разбудивший Темербея пением, вскочил и быстро схватпл тужурку. Торопливость эта показалась непонятной и жуткой Темербею, а казак понес и показывал тужурку с таким видом, словно она стала его собственностью. У Темербея начинала болеть голова — и от неудобного положения тела в кустарниках, и от солнца, и от непривычки думать так долго.

Хотелось к тому же пить, а вылезти — страшно. Он закрыл глаза, но с закрытыми глазами было еще хуже. Казалось, войдет сейчас в кусты казак и спросит громко: Он опять стал глядеть на работу двух людей. Низенький, должно быть, устал и, вытащив из кармана грязную тряпку, отер ею пот и, как всегда при тяжелой земляной работе, глубоко и часто дыша, поднял голову и оглянулся.

Управдом Плюш подозревала Семёна Семёновича в тайном посещении этого заведения

Лицо его искривилось болью, глаза покраснели; высокий заметил это и сурово указал на землю: Низенький перервал вздох и продолжал копать.

Казакам надоело спорить о покосах; они по одному, по двое подходили к яме и, взглянув туда, громко ругались. Темербей понимал русскую брань, и, когда казаки ругались, он думал, что они, значит, недовольны медленно двигавшейся работой.